Новости
21.10.2026
Режиссёр Алесия Некрасова рассказала о парадоксальности нового спектакля «Опус. Бетховен»
Первая премьера на средней сцене в 80-м театральном сезоне запланирована на 4 ноября. Спектакль «Опус. Бетховен» создается из эскиза, показанного на режиссёрской лаборатории, которая проходила в Калининградском драматическом театре в прошлом году. За две недели до премьеры мы поговорили с режиссёром Алесией Некрасовой о попытке услышать себя, реальности мифа и о том, что Бетховен есть в каждом из нас.
- Жанр спектакля определен как «разговор о музыке и театре». Почему поводом для этого разговора становится именно Бетховен?
- Для подготовки к режиссерской лаборатории нам прислали документы о театре и фотографии. Из-за того, что у театра немецкая постройка и зрительный зал именно такой, мне сразу пришла в голову мысль о Бетховене. Это уникальное пространство с точки зрения разговора, который может воплотиться на наших глазах. У зрителей появляется возможность присутствовать там, где обычно они присутствовать не могут – на сцене. И это очень помогает нашей фантазии.
Бетховен мне в целом очень нравится как образ. Понятно, что прошло много времени с момента его жизни и сейчас можно говорить о нём только как о мифе. И хотя есть много исследований, мы не можем подойти к нему с точки зрения документальности. Меня всегда впечатляло, что во всех текстах, неважно, русской или мировой литературы, Бетховен всегда присутствует там, где есть что-то трагичное или есть большая боль. В этом контексте, мне кажется, и есть его связь с театром. Процесс творчества, муки и невозможность понять, создашь ли когда-нибудь свой опус магнум, очень похож у художников, будь то театр или музыка.
Бетховен очень крепко вшит в генетическую структуру русской литературы и искусства. Его музыка становится олицетворением трагедии, потому что такова его жизнь: глухота, которая возникает, когда он только начал мыслить себя молодым художником, всё стало получаться, и только-только он перестал выпрашивать гонорары, ему стали сами предлагать работу. Он встретился с глухотой на подъеме и понял, что всё может закончиться прямо сейчас и больше ничего не будет. Есть в нем струна почти чеховская. Поэтому, мне кажется, возникает очень много ассоциаций, которые связывают театр, музыку, трагедию, драматургию жизни человека и судьбы.
- Получается, разговор о театре и музыке будет несколько трагичным?
- Трагедия уже есть, её не нужно создавать. И тогда нужно создать что-то другое. Хочется, чтобы рамка для этой трагедии была не грустной, а наоборот, весёлой, праздничной, барочной. У Бетховена в дневниках есть заметка, что поначалу глухота проявлялась, когда он был в театре. Красочность, большой оркестр, музыка, сам театр — это же праздник. И вместе с этим праздником существует эта трагедия. Парадокс, о котором и хочется поговорить без манипуляции, без навязывания грусти и слёз. Хочется соединения разных состояний. Бетховен есть в каждом из нас, потому что мы живём.
- Зритель в какой-то степени сможет ассоциировать себя с Бетховеном, с великим композитором?
- Да, я надеюсь, что так произойдёт. Ещё и потому, что мы долго думали, как решить вопрос о звуке в спектакле, чтобы он не стал просто иллюстрацией. Нет необходимости слушать произведения Бетховена. Задача в том, чтобы проследить глухоту и попробовать представить, каково было Бетховену ощущать это изнутри. Абсолютно другое восприятие и мира, и звука. Представьте, что никаких звуков больше нет. Тем более сейчас, когда мы постоянно находимся в окружении большого количества разного шума. И вдруг не слышишь собственного голоса. Мне кажется, это важная мысль для человека в целом. Прислушаться к себе, понять, слышишь ли себя или подвергаешься каким-то веяниям. Хотелось бы, чтобы спектакль спровоцировал подобные мысли.
- Какой всё же будет музыкальная партитура в спектакле, прозвучит что-то из бетховенских произведений?
- Да, отрывки будут. В основе нашего театрального исследования лежит сонатная форма, то есть трёхчастная структура, где все части сильно отличаются друг от друга по энергии, настроению и характеру. Чтобы зрителям было проще принять правила игры, мы дадим возможность в начале услышать все три части сонаты №14 («Лунной сонаты») целиком в оригинале. А затем будет звук, который слышал Бетховен. Это сложная шумовая музыкальная композиция, внутри которой есть зашифрованные отголоски его музыки и узнаваемых мелодий в сочетании с шумом, электронными фрагментами. Попытка найти аналогию трансформированного звука, который слышит человек, когда постепенно теряет слух.
- Это всё создается сейчас во время репетиций или уже было готово для прошлогоднего эскиза?
- Часть уже была написана. Сейчас, когда мы расширяем мир спектакля, появляются ещё звуки – более технические, из театрального процесса подготовки спектакля. Всё вокруг звучит: звонки перед спектаклем, закрытие занавеса, даже световое оборудование, когда поворачивается, издаёт треск. И это тоже звук, с которым дирижёр и композитор могут работать. Надеемся, что сложится общая музыкальная среда, в которой можно будет проследить процесс – от музыкальности до нового шумового звучания.
- Сонатная форма очень близка драматургии тем, что основана на конфликте и столкновении характеров. В спектакле два персонажа и три исполнителя. Кто эти герои, если учесть, что постановка не является байопиком?
- В основе сюжета история учителя и ученицы. Учитель, которого мы даже не видим, посвящает исследованию Бетховена всю свою жизнь. После смерти он передаёт свое дело ученице. И это тоже важная тема: человек, с которым мы можем постоянно быть в диалоге, несмотря на то, что есть расстояние или другие преграды. Девушка начинает разговор о музыке, продолжая дело учителя, и в этом разговоре оживает тот Бетховен, который был на страницах работ её наставника. Но чтобы полноправно находится в этом возникающем мире тайн, и иметь возможность пообщаться с самим композитором, ученице приходится превратиться в Музыку. Бетховен был одинок, и до конца честным и искренним мог быть только с самим собой и с музыкой.
- И героиня узнает что-то важное не только об учителе, но и о Бетховене?
- Конечно. Театр даёт нам много свободы и позволяет не уходить в сторону биографии Бетховена, избежать жизнеописания далёкого от нас человека, которое мы не можем достоверно воплотить и почувствовать. Возникает образ композитора, миф, который был жив для этого учителя. И поэтому ученица встречается с тем Бетховеном, который более реален и более нереален, чем настоящий, одновременно.
- Насколько я помню, в эскизе была пантомима. Какие театральные приёмы используете, чтобы воплотить неосязаемое, подчеркнуть метафоричность, и чтобы история попала в сердца зрителей? Если вообще есть такая задача — попасть в сердца.
- Да, такая задача есть и она главная, что мы будем делать без сердец? На репетициях мы стараемся создать пространство свободы, в котором наши ассоциативные этюды и пробы могут существовать, где нет запретов. Мы не делаем из театра элитарное искусство, в котором что-то разрешено, а что-то запрещено. Театральными средствами мы создаем нарочито театральную историю, получается театр в театре. И тогда в нём могут быть и цирк, и клоунада, и опера, и что угодно, потому что это игра. Как у детей, которым для перевоплощения, по сути, особо ничего не нужно – шапки Деда Мороза на папе или маме уже достаточно, чтобы персонаж воспринимался реальным. Поэтому у нас очень простая игра, которая не требует особой серьезности, но при этом позволяет говорить о серьёзных вещах. Это жанровая особенность, оттого и сложно четко определить жанр спектакля. Это игра, которая помогает спровоцировать разговор и разжечь сердца.
- Зрителям нужно будет включить свою фантазию?
- Да, и в идеале включиться в эту игру тоже. Это было бы хорошо.
- Грим и костюмы тоже нарочито театральны?
- И грим, и костюмы: нас очень привлекает барочная эстетика. Парики, заигрывание с этим миром. Не хочется уходить в реконструкцию или в художественную точность. Важно открыть процесс перевоплощения артиста в персонажа и сделать это театрально. Чаще всего, когда зритель приходит в театр, артисты на сцене уже в костюмах и образах, и получается замкнутая среда, на которую смотришь со стороны. У нас будет по-другому.
- «Опус.Бетховен» вырастает из эскиза режиссёрской лаборатории, пьесу написали специально для показа на сцене Калининградского драматического театра. Как изменяется исходный материал сейчас, когда становится полноценным большим спектаклем?
- Лаборатория — это очень классная среда и для артистов, и для режиссёра, потому что очень мало времени даётся на работу. И в этот момент то ли на панике, то ли за счёт ещё каких-то средств, все процессы очень сильно ускоряются. Нужно успеть друг друга узнать, чтобы быть в комфортном диалоге, найти язык, на котором будет возможен разговор на выбранную тему, и ещё всех этой темой взволновать – чтобы в первую очередь артистам было интересно продолжать разговор на основе предложенного материала. В эскизе появляются опоры и намётки, которые можно расширять в дальнейшей работе. В лаборатории для нас была ценность в том, что мы ощутили свободу и нашли игру. Самая главная задача сейчас, чтобы это не пропало с появлением более жесткой формы спектакля. Доделывать всегда сложнее. Сейчас мы вспоминаем, что нас волновало тогда и пытаемся понять, как это можно точнее выразить.
- Значит ли это, что актёрское присутствие в создании спектакля достаточно велико?
- Именно так. В целом мне всегда это важно, и, мне кажется, так интереснее. Нас четверо, плюс драматург, композитор и художник, которые точно так же участвуют в этом процессе. И у нас вместе гораздо больше способов и возможностей выразить что-то, больше идей. Мы используем метод этюдов, он даёт артисту очень важное ощущение авторства. И это здорово. Мне, по крайней мере, это интересно больше, чем когда можно заменить актёра и ничего в спектакле не изменится. Поэтому у нас два разных состава, чтобы у зрителей была возможность приходить несколько раз на спектакль и смотреть чуть-чуть другой спектакль, потому что играет другой артист.
- Для вас, молодого режиссера, выпускницы этого года, средняя сцена Калининградского драмтеатра близка к дебюту?
- Да, она очень близка к дебюту. Два моих предыдущих спектакля камерные – они поставлены в независимом театральном проекте «Студия 10» на совсем маленьких сценах, в маленьком пространстве и для небольшого количества зрителей, с малым количеством технических средств. И, конечно, это сильно отличается и по формату, и по масштабу. На такого размера сцене калининградский «Опус.Бетховен» – мой дебют. И это вызывает много эмоций: панику, опасения, страх, волнение. Но это и полезный эксперимент. Проверка, можно ли подходить к средней сцене театра с той же свободой, с которой подходишь к более камерным пространствам, где всё рукотворное. И в целом устройство большого театра сильно отличается от маленьких, где нет столько служб и технических возможностей.
- Вы не только ставите спектакли, но и продолжаете работать актрисой?
- Да, в «Студии 10» и в Театре Наций. Скоро будет еще одна режиссерская лаборатория – АРТХАБ в МХТ.им.А.П.Чехова, а потом надеюсь какое-то время ничего не ставить, только играть.
- Актерская природа и опыт помогают вам в режиссерских работах?
- Думаю, да. Появляется ощущение особой ценности артистов. Я, как актриса, знаю, насколько сложно устроено и хрупко поле фантазии. Мне кажется, что именно моя актерская часть помогает создать среду, где допустим момент ошибки, пробы, и где мы все свободно фантазируем.
Фото - Геннадий Филиппович