Мы используем cookies

Во время посещения вами данного сайта Минкультуры России может использовать общеотраслевую технологию, называемую cookie. Файлы cookie представляют собой небольшие фрагменты данных, которые временно сохраняются на вашем компьютере или мобильном устройстве и обеспечивают более эффективную работу сайта. Продолжая просматривать данный сайт, вы соглашаетесь с использованием файлов cookie и принимаете условия.

Новости

21.10.2026

Режиссёр Алесия Некрасова рассказала о парадоксальности нового спектакля «Опус. Бетховен»

Режиссёр Алесия Некрасова рассказала о парадоксальности нового спектакля «Опус. Бетховен»

Первая премьера на средней сцене в 80-м театральном сезоне запланирована на 4 ноября. Спектакль «Опус. Бетховен» создается из эскиза, показанного на режиссёрской лаборатории, которая проходила в Калининградском драматическом театре в прошлом году. За две недели до премьеры мы поговорили с режиссёром Алесией Некрасовой о попытке услышать себя, реальности мифа и о том, что Бетховен есть в каждом из нас.

- Жанр спектакля определен как «разговор о музыке и театре». Почему поводом для этого разговора становится именно Бетховен?

- Для подготовки к режиссерской лаборатории нам прислали документы о театре и фотографии. Из-за того, что у театра немецкая постройка и зрительный зал именно такой, мне сразу пришла в голову мысль о Бетховене. Это уникальное пространство с точки зрения разговора, который может воплотиться на наших глазах. У зрителей появляется возможность присутствовать там, где обычно они присутствовать не могут – на сцене. И это очень помогает нашей фантазии.

Бетховен мне в целом очень нравится как образ. Понятно, что прошло много времени с момента его жизни и сейчас можно говорить о нём только как о мифе. И хотя есть много исследований, мы не можем подойти к нему с точки зрения документальности. Меня всегда впечатляло, что во всех текстах, неважно, русской или мировой литературы, Бетховен всегда присутствует там, где есть что-то трагичное или есть большая боль. В этом контексте, мне кажется, и есть его связь с театром. Процесс творчества, муки и невозможность понять, создашь ли когда-нибудь свой опус магнум, очень похож у художников, будь то театр или музыка.

Бетховен очень крепко вшит в генетическую структуру русской литературы и искусства. Его музыка становится олицетворением трагедии, потому что такова его жизнь: глухота, которая возникает, когда он только начал мыслить себя молодым художником, всё стало получаться, и только-только он перестал выпрашивать гонорары, ему стали сами предлагать работу. Он встретился с глухотой на подъеме и понял, что всё может закончиться прямо сейчас и больше ничего не будет. Есть в нем струна почти чеховская. Поэтому, мне кажется, возникает очень много ассоциаций, которые связывают театр, музыку, трагедию, драматургию жизни человека и судьбы.

- Получается, разговор о театре и музыке будет несколько трагичным?

- Трагедия уже есть, её не нужно создавать. И тогда нужно создать что-то другое. Хочется, чтобы рамка для этой трагедии была не грустной, а наоборот, весёлой, праздничной, барочной. У Бетховена в дневниках есть заметка, что поначалу глухота проявлялась, когда он был в театре. Красочность, большой оркестр, музыка, сам театр — это же праздник. И вместе с этим праздником существует эта трагедия. Парадокс, о котором и хочется поговорить без манипуляции, без навязывания грусти и слёз. Хочется соединения разных состояний. Бетховен есть в каждом из нас, потому что мы живём.

- Зритель в какой-то степени сможет ассоциировать себя с Бетховеном, с великим композитором?

- Да, я надеюсь, что так произойдёт. Ещё и потому, что мы долго думали, как решить вопрос о звуке в спектакле, чтобы он не стал просто иллюстрацией. Нет необходимости слушать произведения Бетховена. Задача в том, чтобы проследить глухоту и попробовать представить, каково было Бетховену ощущать это изнутри. Абсолютно другое восприятие и мира, и звука. Представьте, что никаких звуков больше нет. Тем более сейчас, когда мы постоянно находимся в окружении большого количества разного шума. И вдруг не слышишь собственного голоса. Мне кажется, это важная мысль для человека в целом. Прислушаться к себе, понять, слышишь ли себя или подвергаешься каким-то веяниям. Хотелось бы, чтобы спектакль спровоцировал подобные мысли.

- Какой всё же будет музыкальная партитура в спектакле, прозвучит что-то из бетховенских произведений?  

- Да, отрывки будут. В основе нашего театрального исследования лежит сонатная форма, то есть трёхчастная структура, где все части сильно отличаются друг от друга по энергии, настроению и характеру. Чтобы зрителям было проще принять правила игры, мы дадим возможность в начале услышать все три части сонаты №14 («Лунной сонаты») целиком в оригинале. А затем будет звук, который слышал Бетховен. Это сложная шумовая музыкальная композиция, внутри которой есть зашифрованные отголоски его музыки и узнаваемых мелодий в сочетании с шумом, электронными фрагментами. Попытка найти аналогию трансформированного звука, который слышит человек, когда постепенно теряет слух.

- Это всё создается сейчас во время репетиций или уже было готово для прошлогоднего эскиза?

- Часть уже была написана. Сейчас, когда мы расширяем мир спектакля, появляются ещё звуки – более технические, из театрального процесса подготовки спектакля. Всё вокруг звучит: звонки перед спектаклем, закрытие занавеса, даже световое оборудование, когда поворачивается, издаёт треск. И это тоже звук, с которым дирижёр и композитор могут работать. Надеемся, что сложится общая музыкальная среда, в которой можно будет проследить процесс – от музыкальности до нового шумового звучания.

- Сонатная форма очень близка драматургии тем, что основана на конфликте и столкновении характеров. В спектакле два персонажа и три исполнителя. Кто эти герои, если учесть, что постановка не является байопиком?

- В основе сюжета история учителя и ученицы. Учитель, которого мы даже не видим, посвящает исследованию Бетховена всю свою жизнь. После смерти он передаёт свое дело ученице. И это тоже важная тема: человек, с которым мы можем постоянно быть в диалоге, несмотря на то, что есть расстояние или другие преграды. Девушка начинает разговор о музыке, продолжая дело учителя, и в этом разговоре оживает тот Бетховен, который был на страницах работ её наставника. Но чтобы полноправно находится в этом возникающем мире тайн, и иметь возможность пообщаться с самим композитором, ученице приходится превратиться в Музыку. Бетховен был одинок, и до конца честным и искренним мог быть только с самим собой и с музыкой.

- И героиня узнает что-то важное не только об учителе, но и о Бетховене?  

- Конечно. Театр даёт нам много свободы и позволяет не уходить в сторону биографии Бетховена, избежать жизнеописания далёкого от нас человека, которое мы не можем достоверно воплотить и почувствовать. Возникает образ композитора, миф, который был жив для этого учителя. И поэтому ученица встречается с тем Бетховеном, который более реален и более нереален, чем настоящий, одновременно.

- Насколько я помню, в эскизе была пантомима. Какие театральные приёмы используете, чтобы воплотить неосязаемое, подчеркнуть метафоричность, и чтобы история попала в сердца зрителей? Если вообще есть такая задача — попасть в сердца.

- Да, такая задача есть и она главная, что мы будем делать без сердец? На репетициях мы стараемся создать пространство свободы, в котором наши ассоциативные этюды и пробы могут существовать, где нет запретов. Мы не делаем из театра элитарное искусство, в котором что-то разрешено, а что-то запрещено. Театральными средствами мы создаем нарочито театральную историю, получается театр в театре. И тогда в нём могут быть и цирк, и клоунада, и опера, и что угодно, потому что это игра. Как у детей, которым для перевоплощения, по сути, особо ничего не нужно – шапки Деда Мороза на папе или маме уже достаточно, чтобы персонаж воспринимался реальным. Поэтому у нас очень простая игра, которая не требует особой серьезности, но при этом позволяет говорить о серьёзных вещах. Это жанровая особенность, оттого и сложно четко определить жанр спектакля. Это игра, которая помогает спровоцировать разговор и разжечь сердца.

- Зрителям нужно будет включить свою фантазию?

- Да, и в идеале включиться в эту игру тоже. Это было бы хорошо.

- Грим и костюмы тоже нарочито театральны?

- И грим, и костюмы: нас очень привлекает барочная эстетика. Парики, заигрывание с этим миром. Не хочется уходить в реконструкцию или в художественную точность. Важно открыть процесс перевоплощения артиста в персонажа и сделать это театрально. Чаще всего, когда зритель приходит в театр, артисты на сцене уже в костюмах и образах, и получается замкнутая среда, на которую смотришь со стороны. У нас будет по-другому.

- «Опус.Бетховен» вырастает из эскиза режиссёрской лаборатории, пьесу написали специально для показа на сцене Калининградского драматического театра. Как изменяется исходный материал сейчас, когда становится полноценным большим спектаклем?

- Лаборатория — это очень классная среда и для артистов, и для режиссёра, потому что очень мало времени даётся на работу. И в этот момент то ли на панике, то ли за счёт ещё каких-то средств, все процессы очень сильно ускоряются. Нужно успеть друг друга узнать, чтобы быть в комфортном диалоге, найти язык, на котором будет возможен разговор на выбранную тему, и ещё всех этой темой взволновать – чтобы  в первую очередь артистам было интересно продолжать разговор на основе предложенного материала. В эскизе появляются опоры и намётки, которые можно расширять в дальнейшей работе. В лаборатории для нас была ценность в том, что мы ощутили свободу и нашли игру. Самая главная задача сейчас, чтобы это не пропало с появлением более жесткой формы спектакля. Доделывать всегда сложнее. Сейчас мы вспоминаем, что нас волновало тогда и пытаемся понять, как это можно точнее выразить.

- Значит ли это, что актёрское присутствие в создании спектакля достаточно велико?

- Именно так. В целом мне всегда это важно, и, мне кажется, так интереснее. Нас четверо, плюс драматург, композитор и художник, которые точно так же участвуют в этом процессе. И у нас вместе гораздо больше способов и возможностей выразить что-то, больше идей. Мы используем метод этюдов, он даёт артисту очень важное ощущение авторства. И это здорово. Мне, по крайней мере, это интересно больше, чем когда можно заменить актёра и ничего в спектакле не изменится. Поэтому у нас два разных состава, чтобы у зрителей была возможность приходить несколько раз на спектакль и смотреть чуть-чуть другой спектакль, потому что играет другой артист.

- Для вас, молодого режиссера, выпускницы этого года, средняя сцена Калининградского драмтеатра близка к дебюту?

- Да, она очень близка к дебюту. Два моих предыдущих спектакля камерные – они поставлены в независимом театральном проекте «Студия 10» на совсем маленьких сценах, в маленьком пространстве и для небольшого количества зрителей, с малым количеством технических средств. И, конечно, это сильно отличается и по формату, и по масштабу. На такого размера сцене калининградский «Опус.Бетховен» – мой дебют. И это вызывает много эмоций: панику, опасения, страх, волнение. Но это и полезный эксперимент. Проверка, можно ли подходить к средней сцене театра с той же свободой, с которой подходишь к более камерным пространствам, где всё рукотворное. И в целом устройство большого театра сильно отличается от маленьких, где нет столько служб и технических возможностей.

- Вы не только ставите спектакли, но и продолжаете работать актрисой?

- Да, в «Студии 10» и в Театре Наций. Скоро будет еще одна режиссерская лаборатория – АРТХАБ в МХТ.им.А.П.Чехова, а потом надеюсь какое-то время ничего не ставить, только играть.

- Актерская природа и опыт помогают вам в режиссерских работах?

- Думаю, да. Появляется ощущение особой ценности артистов. Я, как актриса, знаю, насколько сложно устроено и хрупко поле фантазии. Мне кажется, что именно моя актерская часть помогает создать среду, где допустим момент ошибки, пробы, и где мы все свободно фантазируем. 

 

Фото - Геннадий Филиппович