Михаил Салес – о ремесле и творчестве

Михаил Салес: «Предпочитаю, чтобы обо мне говорили хорошо при жизни»

О ремесле и творчестве – директор и режиссёр Калининградского областного драматического театра.

  

– Михаил Абрамович, сейчас принято много рассуждать о разного рода кризисах, воздевать руки, искать виноватых. Может, проблема в том, что просто разучились хорошо работать? В том числе и над собой.

- Абсолютно верно. И не потому что всем лентяйничать нравится. Много чего у нас не совпадает. Не соответствуют запросы отдаче. Работа – зарплате. Реальность – самомнению. Причина – жизнь вне идеологии, вне разумных и моральных рамок, в сером вакууме – безграничном и безвоздушном.

- И это, конечно, ощущается в современном театре.

- Отчётливо. Поскольку российский театр – величайший в мире. Прежде всего в своей внутренней задаче, в своих нерве и сути. Оттого он крайне чувствителен к перепадам температуры человеческого в обществе. А сегодня ведь не просто тяжёлые времена. Оголённые, лишённые корней, традиций, памяти культурные слои уничтожаются. Театр тоже на краю гибели. Недаром критик Виталий Вульф отмечал, что ещё лет десять такого движения в никуда, и российской сцене представится шанс славно умереть. Театр будет жить, он не исчезнет физически в огне междоусобиц и передряг. Но тот театр с большой буквы, определяющий, честный – выживет ли он – вопрос. Ведь растеряно даже умение вести театральное хозяйство. Ставим всё подряд на потребу – и отлично. Да, я за то, чтобы в зале был зритель, но не за счёт же задранных юбок и ржача. Надо удовлетворять глубинные потребности людей. Не критиков. Не своего эго. Других людей. Как только публика увидит, что ей не врут, не строят рожицы, её не забавляют, она пойдёт на спектакли. И станет ходить дальше. Но нельзя впускать в театр улицу, выдавая её за правду жизни. Я всю свою пятидесятилетнюю жизнь в театре обращался к классике. В моей театральной биографии ей принадлежит львиная доля. Поверьте, лучшего источника убеждения, прояснения душ, «разговаривания» со зрителями со сцены сегодня нет. Кроме того, очевидно, новое явление Чеховых и Достоевских состоится нескоро. А подражания, авангард – не то.

- Не кажется ли Вам, что с некоторых пор человек просто отвык творить? Что-то сделать – ещё под силу, а вот создать нечто…

- Пожалуй. Чаще пытаемся не творить, а чего-то изобретать. Если говорить о Калининградском драматическом театре, то из четырёх-пяти спектаклей примерно три ставят у нас иногородние режиссёры. И мне кажется, что немалая часть из них едет исключительно за рублём. Чтобы немножко понервничать на премьере, затем получить причитающееся и благополучно отбыть в родные пенаты. Знаете, по схеме «всё устроим за месяц». Ну как можно за месяц поставить спектакль? Никакой актёр за такой срок через себя материал пропустить не сможет, как и создать образ. Однако же «стахановские» постановки в нашей стране не редкость. Вот вам ещё пример выхолащивания настоящего искусства. А потом удивляемся, почему треть зала после антракта опустела. Возможно, ситуация складывается из-за методологии, принципов обучения. Наше поколение учили иначе. Уметь наступить себе на горло. Вслушиваться в слова персонажей. Доходить до главного. А сейчас штукатурка, антураж выше. Моднее. Разрисованная маска – вот к чему призывают многие современные школы. А как же движение души, жестов? А мимика, взгляды, паузы? Нельзя театр превращать в сплошную комедию дель арте! Это обернётся катастрофой.

- Сплошная арлекиниада – циничнее не придумаешь.

- Куда уж… Нет, я приверженец системы Станиславского. Его знаменитая «Работа актёра над собой» – вот мой маяк. Всё остальное – переодевания, раздевания, кривляния, куклы из секс-шопов – не моего театрального поля лексика. Существует и иного рода беда. Под названием «определение трендов». В Москве, Питере некие умы решают, что нынче рекомендуется смотреть, а что не очень. За весь народ соображают. Скажем, богомоловский «Король Лир». Привезли это действо в Польшу. А там говорят: «Вы нам Шекспира дайте, а не своё мнение о нём». И запретили постановку. Культурному человеку не нужна ультрасовременная форма. Вы ему предъявите подлинное, настоящее содержание. Зачем скакать, если требуется ходить? Хотя включаем новаторские нотки в создании формы и мы. В «Ревизоре» я не побоялся обыграть некие символы нынешнего дня, даже под ногами у актёров лежала карта России. Однако это лишь дополнение, не на этом зиждется развитие сюжета. Гоголь или Островский меньше всего думали о том, как бы выгоднее раскрасить свои произведения, как бы их выставить наисовременнейшими и наиумнейшими, уверяю. Больше всего они тревожились, как точнее показать смятение души, как обратить внимание на вневременные элементы бытия, беспокоящие каждого порядочного человека. Ложь, добро, предательство, милосердие – эти элементы общеизвестны. И отчего побеждает то одно, то другое – ответа нет и сегодня. У меня четверо сыновей, для меня они самые-самые достижения. Но я постоянно задаю вопрос: что им оставлю? Я не о машине или даче, разумеется. О том, что наполнит их души. И их ровесников. Посему мой труд в театре не должен соответствовать угодам. Мой театр обязан быть для народа и чуть впереди времени.

- Как ощущается звание «народный артист» в условиях разброда социума?

- Новые реалии – новые вызовы… Понимаете, я сегодня спорю, конфликтую, доказываю, что за зрителей надо постоянно бороться. Крайне неприемлем даже мельчайший сбой – как на сцене, так и за её пределами. Работники театра – один организм. Крохотная фальшь, недочёт, равнодушие – крах. Нас 150 человек. Задача создать условия своего рода единого дыхания, чтобы от ведущего актёра до вахтёра была гармония. Чтобы отойдя от кассы, вы ещё долго вспоминали доброжелательную улыбку кассира. Тогда вас потянет в театр. И ваших друзей. Здесь не могу не упомянуть прошлый сезон – почти аншлаговый. С заполняемостью зала около 90 процентов. Вот что такое народность. И, кстати, я недоволен. Я хочу, чтобы все места постоянно были заняты. Для этого мы существуем. Государство нам доверило 750 кресел, необходимо, чтобы ни одно не пустовало. Натура у меня такая. Предпочитаю, чтобы обо мне говорили хорошо при жизни. Не как некоторые: мол, я такой непонятый, что меня поймут и восхитятся только после смерти. Думаю, моя позиция честнее.

- И скромнее, полагаю.

- И скромнее (смеётся).

- Михаил Абрамович, какой Калининградский театр Вам ближе? Какого периода?

- Я, к сожалению, не со всеми периодами близко знаком, не хочу выдумывать. Могу сказать, он всегда имел своё лицо. Девяностые годы – да, я находился в театре, видел его изнутри. Да так, что вновь вошёл в одну реку – в двухтысячных опять в него вернулся. Наверное, мы срослись. И, наверное, я сделал правильный выбор. Это хороший, незастоявшийся театр. – В состоянии актёр провинциального театра замахнуться на Шекспира? – На сто процентов. Коли он талант. Нет в искусстве столиц и периферии. Искусство неподвластно географии. Я, к слову, звездизма терпеть не могу. Особенно в драматическом театре. Можно быть провинциалом по сути, играя в Москве. Там таковых, между прочим, целая армия – и актёров, и режиссёров. Но мы, к сожалению, привыкли отсылать своё мнение к тому, «что скажет княгиня Марья Алексеевна». Эталон, видите ли. А я на полном серьёзе отвечаю, когда спрашивают о месте проживания: «Живу в центре. Потому что центр там, где я живу». Такое убеждение помогает и сподвигает. На то, допустим, чтобы поехать с художественным руководителем нашего театра Михаилом Андреевым в Санкт-Петербург, организовать вдвоём девятидневные гастроли Калининградского театра, да ещё и сетовать потом в интервью прессе, что хотелось вообще-то задержаться на месяц…

- И что пресса?

- Наперебой: «Да вы с ума сошли, кто вы такие?»

- А вы – какие?

- Я до сих пор без волнения вспомнить не могу. Все девять дней, что мы играли спектакли в театре Комиссаржевской, ко входу подойти нельзя было. Люди валом валили. Мы не могли в 19 часов начать – очередь человек в двести в кассу стояла. Каждый день! И каждый вечер я входил в переполненный зал с комом в горле. В северной столице и свои-то театры не факт что регулярно заполнялись, а тут – Калининград.

- Я почитал о Вашем творческом пути. Вы играли в кино и на сцене, руководили едва ли не десятью театрами в разных уголках страны. Ташкент, Кишинёв, Йошкар-Ола, Рыбинск, Ижевск… Где удалось реализоваться в полной мере?

- В Кирове. Именно там получилось создать театр, о котором говорил Станиславский, – театр родственных душ. Так сложилась судьба, что в Вятке я оказался случайно. Во времена СССР в связи с наличием пресловутого «вопроса» переехать еврею было не очень легко, уверяю. Но – пригласили, я перебрался, приступил к работе. В первое время – шок. Странноватый говор, деревянные тротуарчики, избы, снега зимой по пояс… Захолустье! Ничего, подумал, годик продержусь, уеду. И уехал через 20 лет. Поглотила масса планов, задумок… Сыграл Сергея Мироныча Кирова, за что (по секрету сообщили) получил звание Заслуженного. И это после множества других сыгранных ролей! Пошёл и напился. Когда я уезжал, то было ощущение, что оставляю семью. Ту общность, которую мы образовали, нельзя назвать коллективом, группой товарищей по работе. Именно семья. Когда горы можно свернуть. И ставить «Ивушку неплакучую» или «Тени» – в том самом состоянии единого дыхания и пульса. Билеты распродавались за два месяца вперёд.

- Знаете, что сегодня в Кирове говорят?

- Любопытно.

- Ушёл Салес, теперь у нас не театр, а Дом культуры. Это почти цитата.

- Я тронут. Спасибо. Но театр угасающий жаль. Его стены помнят Шаляпина, Вяльцеву, Глеба Стриженова, Шульгина… – Вы в театр ходите? Я не о Калининграде. – Смотря на что. И на кого. Прислушиваюсь, о чём знатоки шумят. Евгений Миронов мне интересен. То, что они создали по произведениям Шукшина – гениально. МХАТ обязательно посещаю… Театр обогащает каждого, кто туда идёт с открытым сердцем.

Материал подготовил Александр Клименок
Источник: http://freekaliningrad.ru/mikhail-sales-i-prefer-to-speak-about-me-well-in-life_articles/ 2012-13 © freekaliningrad.ru