Интервью с режиссером Григорием Дитятковским

Обладатель премий «Золотой софит», «Золотая маска», российский театральный режиссёр Григорий Дитятковский поделился своими планами относительно Калининградского драматического театра и рассказал, почему нынешний максимум быта оборачивается минимумом бытия.

- Григорий Исаакович, Вы свободный человек? И что есть свобода для творческого человека?

- Свобода – вещь обретаемая, по наследству не передаётся. Степень причастности к жизни – вот степень свободы. Свободен ли я? С годами всё отчетливее понимаю, что свобода – это осознание ограничений в контексте того, что хочешь. Свободный человек чуток к свободе другого и потому самоограничивается спокойно и непринуждённо. Желания и стремления в творчестве – понятия противоречивые. Особенно в коллективном творчестве, каковым по сути своей и является театр. Что бы мы ни делали, мы зависим от того, для кого и с кем мы делаем. Так что полнота свободности создаётся качеством взаимодействия человека с миром в целом.

- Не ощущаете в последнее время переизбыток свободы?

- Я ощущаю и осознаю, что мир много больше и богаче, чем предполагал. И мне как раз не достаёт того понимания свободы о которой я сказал выше. Я осознаю чрезмерность в понимании обществом свободы. Часто это «вещь» для собственного употребления. Что губительно. Я осознаю переизбыток отчуждённости, информационности. Осознаю преимущество факта над принципом.

- Театру подобает соответствовать современности? Или его позиция – находиться где-то поодаль, поучать и советовать издалека, с возвышения?

- Полагаю, театру в любые эпохи надо стараться не потерять связь с вечными ценностями. Считать театром и копировать то, что творится «как бы» на улице, – для меня дико. Но театр не должен лицезреть «сверху», ему следует не забывать почаще смотреть вверх. Впрочем, внизу может быть тоже увлекательно. В театре всегда важно «что» и «с кем».

- Вы заметили однажды: «Понятие культуры существует постольку, поскольку одно поколение способно разделить те же ценности, что и предыдущее». Увы, сегодня мы констатируем некий несшиваемый разрыв между отцами и детьми, некий конфликт мировосприятия и мироотношения.

- Согласен. Но когда было не так? Это история повторяется каждые 10-15 лет. В конце концов, это как времена года. Мы же знаем, что они есть и будут. Однако снег выпадает чаще всего неожиданно. И старость подкрадётся внезапно. Не заметишь. Ей годы не помеха. Она и в сорок лет может настигнуть. А это беда. Здесь уж винить некого. Да и на конфликт поколений не спишешь. Я бы не обобщал. Есть времена, когда каждый сражается в одиночку. За радость и счастье, за способность верить и любить. Даже вопреки опыту, который может быть разрушителен. Понятие культуры начинается с каждого отдельного человека и тогда поколение – это союз личностей. Умышленный союз или тайный, но не толпа. Что касается моего давнего высказывания, то оно само по себе утопично. Я бы даже сказал, сказочно. И я никогда не полагал его руководством к действию для органов исполнительной власти, например. Но заряжался им как импульсом к творчеству. Коллективному творчеству.

- Театр наиболее приближён к синкретическому искусству? В какой мере там важны танцы, песни, оригинальные декорационные находки?

- Театр, к счастью, есть всякий. К счастью, поскольку существует возможность сравнить, обогатиться. Только обогащаться нужно за счёт утверждения своего, а не наоборот. Однако театр всегда падок на то, что «где-то»… И элемент подражания неизбежен. «Обезьянничанью» театр подвержен по своей природе. С этим нужно считаться. К тому же у нас бытует традиция, что всё «лучшеё и новоё» – там, «за бугром». Но театр российский – это прежде всего театр слова. Так сложилось. Глупо забывать об этом. Формальные атрибуты у нас второстепенны, несмотря на то, что сценическое искусство обогатилось синтетическими привнесениями. У Августа Стриндберга замечательно сказано, что театр должен оставаться средством для развлечения просвещённых людей. И быть он может каким угодно, только не бездарным.

- Самый настоящий актёр – театральный? Я о достоверности, о натуральности игры без дублей.

- Игра на сцене, прежде всего, процесс не виртуальный, хотя и откорректированный. Живой, тёплый. Из рук в руки. Попробуйте на спектакле посидеть с попкорном.

- Где же новые драматурги, Григорий Исаакович, почему сцена при всём своём потенциале живёт старым материалом?

- Когда Вампилов писал «Прошлым летом в Чулимске» или «Утиную охоту», мы понимали, что это про нас, неважно, в Москве ты живёшь или в Иркутске. Сейчас жители Иркутска и Москвы сталкиваются со сложностями в понимании проблемы актуальности жизни. Дело не в материале, а в нас самих. Драматурги есть, я уверен. Но у нас нет потребности быть вместе. Мы разобщены, «живём, под собою не чуя страны». Проблема только в нас. – Тогда об авторах минувших дней. Вы ставили, к примеру, Ибсена. Как сегодняшними людьми воспринимаются пьесы подобных колоссов? – Спектакль воспринимался прекрасно, хотя неоднозначно, и шёл редко. В БДТ имени Товстоногова я поставил пьесу Ибсена «Росмерсхольм», переименованный нами в «Парочку подержанных идеалов». Эти слова принадлежат одному из героев пьесы, учителю Ульрику Бренделю, который терпит фиаско в поисках себя в новых условиях жизни. Не находит общего языка с молодым поколением. Мощь духа, благородство, честность с его точки зрения терпят крушение. Впрочем, в его распоряжении если и осталось что-то, так это парочка подержанных идеалов. И он им остаётся верен. Это замечательная история про людей, для которых знание некоторых принципов легко возмещает незнание некоторых фактов. Они заслуживают сочувствия, но в какой-то степени им можно позавидовать.

- Вы, на мой взгляд, очень удачно подметили: «Мы живём в эпоху оглушительного и всепоглощающего комфорта».

- Это как раз по поводу восприятия. Когда мы только начинали репетировать Ибсена, один из моих знакомых прочитал пьесу и сказал: «Понимаешь, сейчас у людей нет того «органа», которым можно услышать эту пьесу. Слух за ненадобностью упростился». Да и потом, сама история провокационна для адекватного восприятия. Два человека, женщина и мужчина бросаются с обрыва в знак доказательства единства и правоты своего союза. Бросаются вопреки ополчившемуся против их союза обществу. Ибсен пишет Мифологию, а не криминальную историю. Хотя уберите из «Преступления и наказания» Достоевского сны Раскольникова, и останется сухой криминал. Скучный, и годный разве что для сериала.

- Роль Лямшина. Вы играли её в «Бесах». Персонаж крайне злободневный. Пакостник, провокатор, мелкий зачинатель бед. Кто сегодня Лямшины? Какова их численность?

- Фигура непростая. Но я хотел бы говорить не о носителях, не об отражениях, а о почве. О природе человеческой. Она такова: омерзительное взрастает краше. «Широк человек, сузить бы…» – это уже персонаж другого произведения Достоевского, Дмитрий, один из братьев Карамазовых говорит, – и о себе в том числе.

- Слаб?

- Ну, да… подвержен. А тот же Кирилов в «Бесах», помните? «Не знают люди, что они хороши. Вот знали бы и были хороши…» Может, в этом причина?

- Насколько допустима режиссёрская интерпретация?

- Я, видимо, консерватор. Смелые эксперименты – не моя стихия. В определённом смысле, консервативный путь сегодня самый что ни на есть революционный. Но я стараюсь идти не по тексту, а от него. В тексте, как в чёрно-белом кино, содержатся огромные возможности. Пытаюсь прислушиваться. Тогда все слова становятся правдой, опровергающей утверждение, что в «словах правды нет». Пока есть слово, питающее меня, как артиста, как режиссёра, есть правда. Слово было вначале, им всё и закончится. – Отношение к театру как к балагану, денежному шоу, развлекухе, когда изменится? – Думаю, река времени унесёт никчёмное и наносное. Жизнь коротка, искусство вечно.

- Я нарочно спросил о периоде непритязательности. Вы ведь тоже в Калининграде не драму собираетесь ставить, а «На бойком месте» Островского – классическую комедию.

- Комедия в чистом виде. Характеров. Положений. Но я бы хотел выйти за рамки исключительно терминологии. Речь о конкретном спектакле. И здесь на первом плане как обычно два вопроса: «про что?» и «как?». В данном случае, разговор о комедии, но комедии горькой. Авторская горечь отчётлива. Вкупе с самоиронией Александра Николаевича, что мне чрезвычайно импонирует. При всём при том драматург любит своих героев, сочувствует им. Бойкое место – это мы. И всегда такими будем. Судя по тому, что написана и сыграна пьеса впервые в 1865 году, и в нас мало что с тех пор поменялось.

- Готовы к любой реакции на спектакль?

- Поживём, увидим. Сейчас знакомлюсь с труппой. Делаю распределение. А реакция – вещь непредсказуемая. Тут не подготовишься. «Нам не дано предугадать». Спектакль планируем на конец марта. Параллельно в октябре в Санкт-Петербурге, в театре «Приют комедианта» начинаю готовить «Пигмалион» по пьесе Бернарда Шоу. Тоже, можно сказать, современная история, которой сто лет. Великолепное сочетание комедийности и драматичности. Мне всегда нравится материал, где разворачивается и испытывается мужское и женское. В этом и есть подлинный сюжет. От адюльтера до трагедии.

- А где Вам полнее дышится – в центральных театрах, периферийных?

- Знаете, у меня хорошие лёгкие, они умеют перестраиваться. В зависимости от творческого посыла и желания смотреть вверх.

 

Материал подготовил Александр Клименок
Источник:
 http://freekaliningrad.ru/feelings-by-heart-_articles/